бедность36

Когда Ксантиппа упрекнула своего мужа Сократа за то, что он бедно принимает своих друзей, он сказал:

– Если они любят нас, они не обратят на это внимания; если не расположены к нам, нам не следует заботиться о них.

Лучше спать, хотя бы согнувшись, на короткой кровати и быть здоровым, нежели лежать на длинной кровати и быть больным. Так лучше нуждаться и быть веселым, чем жить в роскоши и не знать, что такое чувство радости.

Не бедность наводит нас на грустные думы, но наши желания, и не богатство рассеивает в нас чувство страха, а рассудок. Раз у тебя есть рассудок, ты не станешь ни желать себе богатства, ни роптать на свою бедность.

От уз телесных природа освобождает смертью, как от бедности – богатством, но от уз духовных одною добродетелью – знанием, учением и трудом.

Есть люди, счастливо прожившие век в бедности, что очень редко бывает с богатыми и знатными. Честная бедность имеет в себе то преимущество, что ни один порядочный человек не променяет своей бедности на нажитое кривым путем богатство, если только сын Неокла, Фемистокл, в свое время первый богач в Афинах, но бедный нравственными качествами, стоял ниже Аристида и Сократа. Но и его богатство исчезло, и сам он забыт: вместе со смертью безнравственного человека умирает всякое воспоминание о нем. Тогда как честного имени не ожидает забвение.

Помни, что в желании содержится предположение (надежда) на получение того, что ты желаешь; и предположение (надежда) в избегании чего-то заключается в том, что ты не попадешь в то, чего стараешься избежать. Тот, кто не удовлетворяет своего желания, является несчастным; и тот, кто попадает в то, чего хотел бы избежать, несчастен.

Если ты стараешься избегать только тех вещей, противоречащих природе, которые в твоей власти, ты не встретишься ни с одной из вещей, которых ты бы хотел избежать. Но если ты пытаешься избежать болезни или смерти или бедности, ты будешь несчастен.

Помни, что ты актер в пьесе, которую ставит ее автор. Если он сделает ее короткой, то роль твоя будет короткой; если длинной, то длинной. Если он хочет, чтобы ты играл роль бедного человека, смотри, чтобы ты играл роль естественно; если роль хромого, магистрата, частного лица, – делай то же самое. Ибо твой долг – хорошо играть данную тебе роль; а выбирать роль принадлежит другому.

Помни, что никто не может быть господином над разумом и волею твоими и что в разуме и воле человека находится добро и зло для него. Значит, нет человека, который мог бы мне сделать добро или зло, – это могу сделать только я сам, и потому мне нечего бояться ни притеснителя, ни болезни, ни бедности, ни каких-либо помех.

Все мы, кто принимал участие в философских обсуждениях, слышали и усвоили, что ни боль, ни смерть, ни бедность, ни что-либо иное, свободное от порока, не есть зло. В то же время богатство, жизнь, удовольствие и все что не причастно к добродетели не есть благо.

И все же, несмотря на понимание этого, поскольку этот порок внедрили в нас с самого детства, и из-за порожденных этим пороком дурных привычек, когда возникают трудности, мы считаем что с нами приключилось зло, а когда мы сталкиваемся с удовольствием, мы думаем, что что-то хорошее случилось с нами.

Мы боимся смерти как величайшего несчастья; мы цепляемся за жизнь как за за величайшее благо, и когда мы отдаем деньги мы скорбим как будто нам причинили вред, и радуемся, получая их, как будто нам сделали благо.

Равным образом, и большинство других обстоятельств мы встречаем не в соответствии с правильными принципами, а скорее следуем порочной привычке. Поскольку, повторяю, все это так и есть, упражняющемуся [в добродетели] следует приучать себя не любить удовольствие, не избегать трудностей, не привязываться к жизни, не бояться смерти, и в вопросах материальных вещей и денег не ставить их получение выше расставанию с ними.

Смерть и жизнь, слава и бесчестье, страдание и наслаждение, богатство и бедность – все это одинаково выпадает на долю как хорошим людям, так и дурным. Все это не прекрасно и не постыдно, а следовательно, не благо и не зло.

Беден не тот, у кого мало что есть, а тот, кто хочет иметь больше. Разве ему важно, сколько у него в ларях и в закромах, сколько он пасет и сколько получает и сотню, если он зарится на чужое и считает не приобретенное, а то, что надобно еще приоблести? Ты спросишь, каков предел богатства? Низший – иметь необходимое, высший – иметь столько, сколько с тебя довольно.

“Бедность, сообразная закону природы, – большое богатство”. Знаешь ты, какие границы ставит нам этот закон природы? Не терпеть ни жажды, ни голода, ни холода. А чтобы прогнать голод и жажду, тебе нет нужды обивать надменные пороги, терпеть хмурую спесь или оскорбительную приветливость, нет нужды пытать счастье в море или идти следом за войском. То, чего требует природа, доступно и достижимо, потеем мы лишь ради избытка.

Ради него изнашиваем мы тогу, ради него старимся в палатках лагеря, ради него заносит нас на чужие берега. А то, чего с нас довольно, у нас под рукой. Кому и в бедности хорошо, тот богат.

Эпикур: “Кому не кажется верхом изобилия то, что есть, тот останется бедняком, даже сделавшись хозяином всего мира”.

Как и это, сказанное Эпикуром:

– Если в жизни ты сообразуешься с природой, то никогда не будешь беден, а если с людским мнением, то никогда не будешь богат.

Природа желает малого, людское мнение – бесконечно многого. Пусть ты накопишь столько же, сколько множество богачей, пусть фортуна увеличит твою казну свыше меры, отпущенной частному человеку, пусть она осыпет тебя золотом, оденет в пурпур, даст столько наслаждений и богатств, что ты покроешь землю мрамором и сможешь не только владеть своим добром, но и топтать его ногами. Пусть будут у тебя вдобавок и картины, и статуи, и все, что только создало искусство в угоду роскоши, – излишества лишь научат тебя желать еще большего.

Естественные желания имеют предел, порожденные ложным мнением – не знают, на чем остановиться, ибо все ложное не имеет границ. Идя по дороге, придешь к цели, блуждание же бесконечно. Поэтому отойди подальше от всего суетного, и если, домогаясь чего-нибудь, ты захочешь узнать, естественно ли твое желание или слепо, взгляни, может ли оно где-нибудь остановиться. Если, зайдя далеко, ты заметишь, что идти до цели осталось еще больше, знай, что твое желание рождено не природой.

Что ж, возьму в долг у Эпикура.

Многие, накопив богатство, нашли не конец бедам, а другие беды.

Тут нечему удивляться: ведь порок – не в том, что вокруг нас, а в нашей душе. То, что делало обременительной бедность, делает обременительным и богатство. Нет разницы, положишь ты больного на деревянную кровать или же на золотую: куда его не перенеси, он понесет с собой болезнь. Так же не имеет значения, окажется больная душа в бедности или в богатстве: ее порок всегда при ней.

Если хочешь, чтобы твоя душа была свободна, будь или беден, или подобен бедному. Самые усердные занятия не принесут исцеленья, если ты не будешь воздержан, а воздержанность – это добровольная бедность.

– Оставь же эти отговорки: “Того, что есть, мне не хватит, вот когда накоплю столько-то, тогда и предамся целиком философии”. – А ведь то, что ты откладываешь и собираешься приобрести напоследок, нужно приобретать раньше всего, с него и начавши.

– Ты говоришь: “Я хочу приобрести средства к жизни”. – Так учись же, что приобретать! Если что мешает тебе жить хорошо, то хорошо умереть не мешает ничто.

Нет причин, почему бедность или даже нищета могли бы отвлечь тебя от философии. Тому кто к ней стремится, нужно терпеть даже голод.

Однако мне до того нравится испытывать твердость твоей души, что я по совету великих людей, и тебе советую несколько дней подряд довольствоваться скудной и дешевой пищей, грубым и суровым платьем. И тогда скажешь сам: “Так чего я боялся?”

Пусть среди полной безмятежности душа готовится к трудностям, среди благодеяний фортуны копит силы против ее обид. Солдаты в мирное время идут в поход, хоть и не на врага, насыпают валы, изнуряют себя ненужной работой, чтобы хватало сил на необходимую. Если не хочешь, чтоб воин дрогнул в бою, закаляй его перед боем. Этому правилу следовали те, кто каждый месяц подражал беднякам, доходя чуть ли не до нужды, но зато потом не боялся зла, к которому приучил себя.

Пусть у тебя на самом деле будут жесткая кровать, и войлочный плащ, и твердый грубый хлеб. Терпи это по два-три дня, иногда и дольше, но не для забавы, а чтобы набраться опыта. И тогда, поверь мне, Луцилий, ты сам порадуешься, насытившись за два асса, и поймешь, что для спокойной уверенности не нужна фортуна: что не сверх необходимого, то она даст и гневаясь.

И нечего тебе думать, будто ты делаешь что-нибудь особенное: ведь то же самое делают много тысяч рабов, много тысяч бедняков. Твоя заслуга только в том, что ты делаешь это добровольно, и тебе будет легко всегда терпеть то зло, с которым подчас знакомился на опыте. Будем же упражняться на чучеле! И, чтобы фортуна не застала нас врасплох, поближе сойдемся с бедностью!

…

Только тот достоин бога, кто презрел богатства. Я не запрещаю владеть ими, но хочу сделать так, чтобы ты владел ими без страха, а этого ты не достигнешь иначе, как убедившись, что можно счастливо жить и без них, и привыкнув смотреть на них как на нечто преходящее.

Вот почему и считаю я необходимым делать то же, что нередко делали, как я тебе писал, великие люди: выбрать несколько дней и упражняться в воображаемой бедности, готовясь к настоящей. Это следует делать тем более, что мы изнежились в удовольствиях и все нам кажется тяжелым и трудным. Душу нужно пробудить от сна, встряхнуть ее и напомнить ей, что природа отпустила нам очень мало. Никто не рождается богатым. Кто бы ни появился на свет, любой по ее велению довольствуется молоком и лоскутом. Так мы начинаем – а потом нам и царства тесны.

Вернемся к законам природы – и богатство для нас готово. Все, в чем мы нуждаемся, или стоит дешево, или ничего не стоит. Природа требует только хлеба и воды, а для этого никто не беден.

“Кто ограничил ими свои желания, тот поспорит в блаженстве с самим Юпитером” – говорил Эпикур.

Фортуна ведет со мной войну; я не буду выполнять ее веления, не принимаю ее ярма и даже – а для этого нужно еще больше доблести – сбрасываю его. Мне нельзя изнеживать душу. Если я сдамся наслаждению, надо сдаться и боли, и тяготам, и бедности; на такие же права надо мною притязает и гнев, и честолюбие; вот сколько страстей будет влечь меня в разные стороны, разрывая на части.

Там, где врага можно ждать со всех сторон, войско идет квадратным строем, готовое к бою. Так же, говорит он [греческий философ Секстий], следует поступать и мудрецу: он должен развернуть во все стороны строй своих добродетелей, чтобы оборона была наготове, откуда бы ни возникла опасность, и караулы без малейшей суматохи повиновались бы каждому знаку начальника. …

Для глупости нигде нет покоя: и сверху, и снизу подстерегает ее страх, все, что справа и слева, повергает ее в трепет, опасности гонятся за ней и мчатся ей навстречу; все ей ужасно, она ни к чему не готова и пугается даже подмоги.

А мудрец защищен от любого набега вниманьем: пусть нападает на него хоть бедность, хоть горе, хоть бесславье, хоть боль – он не отступит, но смело пойдет им навстречу и пройдет сквозь их строй.

Как вспомнить о близком конце тем, чьи желанья не имеют конца? А ведь о нем-то нам необходимее всего размышлять, потому что подготовка к другому может оказаться и лишней.

Ты закалил дух против бедности? Богатства остались при тебе. Мы вооружились, чтобы презирать боль? А счастье здорового и не узнавшего увечий тела никогда не потребует от нас применить на деле эту добродетель. Мы убедили себя, что нужно стойко выносить тоску по утрате? Но всем, кого мы любили, фортуна продлила дни дольше наших.

И лишь готовности к одному потребует с нас день, который придет непременно.

Встретятся нам и сосланные, и лишенные достояния, и те, кому мало их богатств, – а это худший род бедности; встретятся и потерпевшие крушение или подобие крушения – те ничего не ожидавшие и уверенные в будущем, кого либо гнев народа, либо зависть, злейшая пагуба лучших людей, стали швырять, словно буря, как раз тогда и налетающая, когда пловцы доверятся ясной погоде, или поразили, словно внезапная молния, приводящая в трепет всех вокруг. Ибо как в грозу всякий, кто стоял ближе к огню, цепенеет наравне с задетым молнией, так и при всяком несущем беду насилии одного поражает несчастье, остальных – страх, и возможность беды печалит их не меньше, чем потерпевшего – беда.

– Что же выходит? Ниже него нет ступенек? Сразу же за мудрецом пропасть?

– Нет, по-моему. Те, кто идут к мудрости, остаются в числе неразумных, но далеко от них оторвались; да и между самими идущими разрывы велики. Они, по мненью некоторых, разделяются на три разряда.

Первый – это те, кто еще не овладел мудростью, но подошел к ней вплотную. Однако то, что близко, все же вне нас. – Ты спросишь, кто они такие? – Они расстались со всеми пороками и страстями; они выучили все, что надо было постичь; но их надежность еще не испытана, приобретенным благом они еще не пользуются.

Правда, они уже не могут скатиться туда, откуда бежали, – с того места, куда они добрались, сползти назад нельзя, но им самим это еще невдомек, они, как я писал в одном письме, не знают, что знают нечто. Иногда им удается воспользоваться своим благом, но не удостовериться в нем.

Некоторые так определяют разряд, о котором у нас речь: от болезней духа они уже ушли, от страстей – нет и стоят все еще на скользком месте, потому что вне опасности – только те, кто совсем избавился от злонравия; а избавляются от него только когда на его место заступит мудрость.

Второй разряд – это те, кто избавился от наибольших зол души и от страстей, но так, что безопасность ненадежна: они еще могут скатиться к прежнему.

Третий – это те, кто изжил множество тяжких пороков, но не все: скупость они прогнали, а гнев еще чувствуют; похоть их не будоражит, а честолюбие одолевает; желаний у них нет, а страх остался, или страху перед одним они стойко противятся, страху перед другим – уступают, например, смерть презирают, боли пугаются.