еда10

Находясь на обеде, помни: ты угощаешь двух гостей – тело и душу. То, что ты даешь телу, ты вскоре потеряешь, но что дашь душе – останется твоим навсегда.

Заботься не о пище телесной, но о пище духовной. Первая выходит вон в виде испражнения – о ней тут же перестают говорить, – тогда как последняя никогда не портится, даже по разлучении души с телом.

Знай меру во всякой пище и питье и удовлетворяй лишь первому позыву к пище. Позыв же к пище выражается в том удовольствии, с каким ты ешь. Тогда ты не будешь принимать пищи насильно, станешь обходиться без тонких блюд и пить с удовольствием любой напиток.

Это не правда, что изгнанникам не хватает самого необходимого для жизни. Конечно, люди, которые ленивы и не изобретательны и неспособны вести себя как мужчины, обычно в нужде и без средств даже тогда, когда они находятся в своей стране. Однако энергичные, трудолюбивые и умные люди, куда бы они ни пошли, живут хорошо и без нужды. Мы не чувствуем недостатка многих вещей, если не хотим жить в роскоши:

Ведь что еще смертным нужно, кроме двух вещей,
Хлеба Деметры и напитка Водоноса,
Которые под рукой и созданы, чтобы нас питать?

Относительно мясных блюд и вообще подобных кушаний можно приучить себя к такому взгляду: это вот труп рыбы, это – труп птицы или поросенка. Равным образом, фалернское вино – выжатый сок винограда, пурпур – шерсть овцы, окрашенная кровью улитки, соитие – трение известных органов и выбрасывание семени, соединенное с особыми спазмами.

Такого рода представления, доходя до самих вещей и проникая в них, дают возможность увидеть, каковы они на самом деле. Так следует поступать всю жизнь.

Если какие-либо вещи кажутся нам безусловно заслуживающими нашего одобрения, следует обнажить их, прозреть всю их суетность и устранить ореол, придаваемый им россказнями.

Здоровый глаз должен видеть все доступное зрению и не говорить: “У меня пристрастие к зеленому цвету”, ибо это уже признак болезни глаза. Точно так же и здоровые слух и обоняние должны быть готовы воспринять любой звук или запах, а здоровый желудок должен одинаково относиться ко всякой пище, как мельница ко всему, что она предназначена смалывать.

Поэтому и душевно здоровый человек должен быть готов ко всякого рода событиям. Тот же, кто говорит: “Мои дети должны остаться в живых, все люди должны хвалить меня, чтобы я ни делал”, подобен глазу, имеющему пристрастие к зеленому цвету, или зубам, предпочитающим мягкую пищу.

Угождайте же телу лишь настолько, насколько нужно для поддержания его крепости, и такой образ жизни считайте единственно здоровым и целебным. Держите тело в строгости, чтобы оно не перестало повиноваться душе: пусть пища лишь утоляет голод, питье – жажду, пусть одежда защищает тело от холода, а жилище – от всего ему грозящего. А возведено ли жилище из дерна или из пестрого заморского камня, разницы нет: знайте, под соломенной кровлей человеку не хуже, чем под золотой.

Если упражнениями можно приучить тело к такой терпеливости, что она позволяет сносить и удары, и пинки многих людей, проводить целые дни под палящим солнцем, в горячей пыли, обливаясь кровью, – то насколько же легче закалить душу, чтобы она была стойкой перед всяким даром и ударом фортуны, чтобы сброшенная наземь и растоптанная, она поднималась вновь?

Ведь телу для здоровья нужно многое, а душа растет сама собою, сама себя питает, сама себя закаляет. Атлету нужно много пищи, много питья, много масла, нужны долгие труды; тебе добродетель достанется и без вспомогательных орудий, и без затрат. Что может сделать тебя человеком добра, то при тебе.

Я полагаю, цель еды и питья – сытость. Один съест больше, другой меньше – а разницы нет: оба уже сыты. Один выпьет больше, другой меньше – а разницы нет: оба утолили жажду. Один прожил много лет, другой – мало; но и это безразлично, если долголетие дало первому столько же блаженства, сколько второму – короткий век. Тот, кого ты называешь не столь блаженным, вовсе не блажен: само это слово не допускает ограничения.

Что позорнее роскошного ужина, на который тратится всадническое состояние? Что больше заслуживает цензорской отметки, особенно когда пир устраивают, как говорят наши кутилы, в честь себя самого и своего гения? Но бывало, что самым скромным людям во столько же сестерциев обходились вступительные пиры. Одно и то же, если делается ради обжорства – позорно, если ради чести, – не навлекает упрека, ибо это уже не мотовство, а трата, освященная обычаем.