излишества9

Были случаи, когда изгнание становилось абсолютным благословением, как это случилось с Диогеном, который благодаря своему изгнанию превратился из обычного гражданина в философа, и вместо того, чтобы сидеть без дела в Синопе, занял себя в Греции, и в стремлении к добродетели превзошел философов.

Другим, кто страдал от плохого здоровья из-за чрезмерных излишеств и роскошной жизни, изгнание стало источником силы, потому что они были вынуждены жить более мужественной жизнью. Мы даже знаем о некоторых, кого изгнание вылечило от хронических болезней, например, в наше время Спартиак Лакедемонянин, который долго страдал от слабой грудной клетки и по этой причине часто болел из-за роскошной жизни, но когда он перестал жить жизнью в роскоши, он перестал болеть.

Говорят, что другие, привыкшие к роскошной жизни, избавились от подагры, хотя раньше они были совершенно прикованы к постели этой болезнью — люди, которых изгнание заставило привыкнуть жить проще, и именно этим они были возвращены к здоровью. Таким образом, кажется, что обращаясь с ними лучше, чем они обращаются сами с собой, изгнание помогает, а не мешает здоровью как тела, так и духа.

Не мудри над собой, старайся быть простым. Прегрешает кто-нибудь? Он прегрешает против самого себя. Случилось с тобой что-нибудь? Прекрасно, Все случающееся с тобой было изначально суждено тебе и сопряжено с тобой в силу устройства Целого. Вообще же жизнь мимолетна, надо разумно и справедливо использовать настоящее. Не предавайся излишествам и в часы досуга.

Часто повторяют бесстыдную пословицу:

– Сколько рабов, столько врагов.

Они нам не враги – мы сами делаем их врагами. Я не говорю о жестокости и бесчеловечности, но мы и так обращаемся с ними не как с людьми, а как со скотами.

Мы возлежим за столом, а их них один подтирает плевки, другой, согнувшись, собирает оброненные пьяными объедки, третий разрезает дорогую птицу и уверенными движениями умелых рук членит на доли до грудку, то гузку.

Несчастен живущий только ради того, чтобы по правилам резать откормленную птицу, но тот, кто обучает этому ради собственного удовольствия, более жалок, чем обучающийся по необходимости.

До каких пор мы будем чего-нибудь требовать от богов, словно не можем еще сами себя прокормить? До каких пор будем засевать для себя столько полей, сколько впору большим городам? До каких пор ради одного накрытого стола будут приплывать бессчетные корабли из разных морей?

Несколько югеров пастбища досыта кормят быка, один лес питает стадо слонов – человек собирает пищу и с суши, и с моря.

Что же? Неужели природа, дав нам такое небольшое тело, наделила нас ненасытной утробой, так что мы побеждаем алчностью самых огромных и прожорливых зверей? Ничуть нет! Много ли воздается природе? Она довольствуется малым! Нам дорого обходится не голод, а тщеславие.

– Значит, все равно, лежать ли на пиру, или под пыткой?

Это кажется тебе удивительным? Ну что ж, удивляйся еще больше: возлежать на пиру – зло, висеть на дыбе благо, если первое постыдно, второе – честно. И то, и другое – благо или зло не само по себе, а в зависимости от добродетели: где она появляется, там все – одной меры и цены.

Пусть благополучие к нам пришло – но оно не срослось с нами, так что, если его отнимут, можно потерять его без кровавых ран. Будем пользоваться им, но не похваляться; да и пользоваться будем умеренно, словно доверенным нам достоянием, которое придется вернуть.

Неразумный, достигши благополучия долго его не удержит: ведь счастье, если забыть о мере, само себя душит. Кто поверил мимолетным благам, тот быстро их лишится; а если и не лишится, будет ими раздавлен. Немногим удалось мягко сложить с плеч бремя счастья; большинство падает вместе с тем, что их вознесло, и гибнет под обломками рухнувших опор.

Потому-то и нужно благоразумие, которое указывает меру и учит бережливости, между тем как невоздержность сама спешит разрушить собственное благополучие. Где нет меры, там и срок короток, если только не наложит узды укротитель-разум. Свидетельство этому – судьба многих городов, чья надменная власть пала в полном расцвете, потому что все накопленное добродетелью погубила неумеренность. От таких превратностей и надобно защищаться.

Что позорнее роскошного ужина, на который тратится всадническое состояние? Что больше заслуживает цензорской отметки, особенно когда пир устраивают, как говорят наши кутилы, в честь себя самого и своего гения? Но бывало, что самым скромным людям во столько же сестерциев обходились вступительные пиры. Одно и то же, если делается ради обжорства – позорно, если ради чести, – не навлекает упрека, ибо это уже не мотовство, а трата, освященная обычаем.

Мы тратим время на ненужные тонкости, от которых становятся не лучше, а только ученее. Мудрость и яснее, и проще, для благомыслия довольно прочесть немного. Но и философию, как все остальное, мы загромождаем ненужностями. В чтении, как и во всем, мы страдаем неумеренностью; и учимся для школы, а не для жизни.

[К прочим излишествам, оставленным прежде в молодости], я вернулся, но даже в этом, от чего перестал воздерживаться, сохраняю меру, которая и ближе к воздержанию, и, может быть, труднее воздержания: ведь от чего-то легче отказаться совсем, чем сохранить умеренность.