власть33

Хочешь ты завести у себя львов – тебе следует, конечно, заботиться не о красоте их клеток, но о здоровье животных; так, если ты вздумаешь стать во главе сограждан, заботься не столько о великолепии их домов, сколько о том, чтобы живущие в них имели мужественную душу.

Ни один умный человек не должен отказываться от власти; только испорченный нравственно способен отказаться от обязанности помочь нуждающимся, так же как низко уступать свое место дурным людям: глупо желать лучше быть дурно управляемым, нежели управлять хорошо самому.

Смешны люди, гордящиеся тем, что не в нашей власти. Один говорит:

“Я лучше тебя: у меня много земли, а ты мрешь с голоду”.

“Я бывший консул”, – говорит другой.

“Я прокуратор”, – слышишь от третьего.

“У меня курчавые волосы”, – говорит четвертый.

Лошадь между тем не скажет лошади: “Я лучше тебя, потому что у меня много корму, вдоволь овса; узда у меня с золотой насечкой, попона – цветная”, а только: “Я лучше тебя, потому что быстрее”.

Вообще, всякое животное лучше или хуже исключительно по своим достоинствам или недостаткам. Неужели же только люди не ценят нравственных качеств? – Неужели мы должны обращать внимание лишь на волосы, платье и происхождение?..

Если ты стремишься к таким великим вещам [как свобода и счастье,] помни, что ты не должен пытаться завладеть ими с небольшим усилием; но ты должен вовсе оставить некоторые вещи, и отложить другие на время. Но если ты желаешь достичь этой цели и вместе с тем обладать властью и богатством, возможно, ты не сможешь обрести последних, потому что будешь стремиться к первым. Во всяком случае, ты не достигнешь того, благодаря чему единственно и обретаются свобода и счастье.

Практикуйся говорить любому неприятному представлению: “Ты всего лишь представление, и совсем не то, чем стараешься казаться”. Затем исследуй его по правилам, которыми ты обладаешь. В первую очередь, проверь, относится оно к вещам, которые в нашей власти, или к вещам, которые вне нее. Если оно относится к тому, что вне нашей власти, будь готов сказать: “Ко мне это отношения не имеет”.

Будьте осторожны когда видите человека, которого почитают более других, или обладающего большой властью, или высоко ценимого по какой-либо причине. Не считайте его счастливым и не поддавайтесь внешнему впечатлению. Ибо если природа блага находится в нашей власти, то не будет в нас ни зависти, ни ревности.

Но вы сами не захотите быть ни генералом, ни пританом[1], ни консулом, а только свободным человеком: и есть лишь один путь к этому – презреть (не заботиться о) те вещи, которые не в нашей власти.

[1] Притан (древне-греческий πρύτανις) — член правящего совета в древнегреческих городах-государствах, особенно в Афинах. Эта должность считалась одной из высших государственных позиций в древнегреческой политической системе.

Рассуждай сам с собою так:

Пусть другому достанется богатство, а мне – мудрость; другому – власть, а мне – умеренность. Не стану я хвалить то, что постыдно. Я хочу быть свободным, то есть другом Богу, хочу добровольно повиноваться Ему. А Бог не хочет, чтобы я прельщался ни плотью своею, ни богатством, ни могуществом, ни славой.

Если бы Бог желал, чтобы люди этим были довольны, то Он устроил бы так, чтобы все это доставляло довольство и блаженство. Но от всего этого люди не блаженствуют, а страдают. Значит, Бог не в этом назначил нам благо. А потому я и не стану ослушиваться Его велений.

Беречь я буду свою добродетель; всем же остальным, что дано мне, я буду дорожить настолько, насколько требует разум.

Нет такого крепкого и здорового тела, которое никогда не болело бы; нет таких богатств, которые не пропадали бы; нет такой высокой власти, под которую не подкапывались бы. Все это тленно и скоропреходяще, и человек, положивший жизнь свою во всем этом, всегда будет беспокоиться, бояться, огорчаться и страдать. Он никогда не достигнет того, чего желает, и впадет в то самое, чего хочет избегнуть.

Одна только душа человеческая безопаснее всякой неприступной крепости. Почему же мы всячески стараемся ослабить эту нашу единственную твердыню? Почему занимаемся такими вещами, которые не могут доставить нам душевной радости, а не заботимся о том, что одно только и может дать покой нашей душе? Мы все забываем, что если совесть наша чиста, то никто не может нам повредить и что только от нашего неразумия и желания обладать внешними пустяками происходят всякие ссоры и вражды.

Тот вставал до зари и только о том и думал, как бы подольститься к дворцовой челяди, одарить кого следует, как бы понравиться другу Цезаря, как бы повредить одному человеку чтобы выслужиться у другого. Когда он и молится, он думал только об этом. Он горюет, когда пропустил случай задобрить сильного человека; он боится, не поступил ли он нечаянно, как честный человек, и тогда он сожалеет о том, что не соврал, а поступил честно.

А если ты вправду хочешь верно мыслить и хорошо жить то ты, напротив, будешь искать свои ошибки и думать только о том, как бы исправить себя. Ты будешь помнить, что ничего, от нас не зависящее, не должно ни печалить ни радовать нас: ни тело наше, ни богатство, ни слава. Ты будешь помнить, что у тебя есть совесть и разум, которые только и могут привести тебя к душевному спокойствию и счастию.

– Но ведь на долю других достается богатств и почестей больше, чем мне!

Ну что же? Ведь и справедливо, чтобы люди имели больше того, чего они добиваются. Они трудились, чтобы стать богатыми и достигнуть власти; а ты трудился, чтобы правильно думать и хорошо жить. Они получили то, чего искали, а ты получишь то, чего ты добиваешься.

Они начальники, а ты нет; они богаты, а ты нет. Да ведь ты и не домогался того, чтобы быть начальником или богатым? Не бывает же так, что тот, кто не заботится о чем-нибудь, Достигал бы больше того, кто заботится об этом. Ведь потерянную вещь находит тот, кто ищет, а не тот, кто вовсе о ней не заботится.

– Это, положим, так, но, по-моему, гораздо справедливее, чтобы тот, кто думает и живет праведно, был впереди всех.

Да он и так впереди в своем деле: в правильном мышлении, в праведной жизни. А те люди впереди тебя в своем деле: в богатстве и в почестях. Неужели ты полагаешь, что если ты хорошо думаешь и поступаешь, то поэтому можешь требовать, чтобы и стрелял ты лучше стрелков, и ковал железо лучше кузнеца, хотя бы ты этими делами и вовсе не занимался.

Конечно, если ты будешь желать иметь и то, чего ты не добивался, то тебе непременно придется много плакать и страдать. Нельзя делать двух вещей зараз.

Нельзя мешать только такому человеку, который не желает ничего, ему не принадлежащего, не находящегося в его власти. Не надо пристращаться ни к чему такому, что не в нашей власти, иначе мы подвергнем себя большим страданиям.

Бывает жажда здоровая и жажда болезненная. У здорового человека жажда утоляется, лишь только он напьется. У больного же – жажда от питья прекращается на малое время, а потом опять желудок его страдает, его тошнит, он весь в жару, и снова мучает его неутолимая жажда.

Так бывает и с теми, которые гоняются за богатством, почестями и похотливыми удовольствиями: они грабят слабых, мучают невинных, занимаются постыдным сладострастием. Но этим они никогда не удовлетворяются: им нужно все больше богатства и власти, они ищут все новых наслаждений и вместе с тем боятся потерять то, что имеют. Зависть, злоба, ревность овладевают ими, и они умирают, не достигнув того, чего домогались.

Не завидовать нужно таким людям, а жалеть их и бояться стать такими же.

Пусть люди владеют богатством, властью, красивыми женщинами, но в твоей душе есть сила не желать ни богатства, ни власти, ни красивых женщин, и этим ты могущественнее, чем те жалкие люди. И сколько бы дали они за это умение презирать богатство, почести и женские ласки!

В целом, для хорошего короля крайне важно быть безупречным и совершенным в слове и деле, если, конечно, он хочет быть “живым законом”, как он казался древним, обеспечивая хорошее управление и гармонию, подавляя беззаконие и разногласия, истинным подражателем Зевса и, подобно ему, отцом своего народа.

Но как кто-то мог бы быть таким королем, если бы он не обладал превосходной природой, получил наилучшее возможное образование и обладал всеми добродетелями, которые пристойны человеку? Если, значит, есть какое-либо другое знание, которое направляет природу человека к добродетели и учит его практиковать и общаться с добрыми людьми, его нужно поместить рядом с философией и сравнить с ней, чтобы увидеть, что лучше и более способно сделать хорошего короля – оно или философия. Тогда тот, кто хотел бы стать хорошим королем, был бы мудр, используя лучшее из них.

Если, однако, никакое другое искусство не занимается обучением и передачей добродетели, хотя есть некоторые, которые занимаются исключительно телом человека и тем, что полезно для него, в то время как другие, касающиеся разума, стремятся ко всему другому, кроме как делать его управляемым, то только философия делает это своей целью и занимается тем, как человек может избежать зла и приобрести добродетель.

Если, это верно, что еще могло бы быть более полезным для короля, желающего быть добрым, чем изучение философии? Как лучше или как иначе человек мог бы быть хорошим правителем или вести добродетельную жизнь, не изучая философию? Что касается меня, я уверен, что хороший король непременно и обязательно является философом, а философ – королевской личностью.

Царю подобает или, вернее, для него абсолютно необходимо вершить справедливость [(правосудие)] между подданными, чтобы никто не мог иметь больше или меньше, чем заслуживает, но мог получить почести или наказание, как он того заслуживает.

Но как этого может добиться тот, кто несправедлив? И как может быть справедливым тот, кто не понимает природу справедливости? Это еще одна причина, почему царь должен заниматься философией, ибо без этого будет неясно, знает ли он что такое справедливость и справедливое. Невозможно отрицать, что тот, то выучил это лучше знает это и понимает справедливость, чем тот, кто не выучил, или что тот, кто не занимался философией, ничего не знает о ее ней. Верность этого утверждения видна в том, что люди спорят друг с другом о справедливости, кто-то говорит, что она в том, а другие, что в другом.

Между тем, относительно того, в чем люди разбираются, нет такой разницы мнений, например, о черном и белом, горячем и холодном, мягком и твердом, – все придерживаются одного мнения и используют одни и те же слова. Таким же образом они придут к согласию о справедливости, если бы они знали, что это такое, однако отсутствие согласия показывает их незнание. Мне представляется, что и ты [(царь)] не далек от такого незнания, поэтому тебе, более чем другим, нужно задумываться об этом знании, ибо царю не знать справедливости постыднее, чем обычному подданному.

Может ли кто-то быть хорошим царем, если он не является хорошим человеком? Нет, это невозможно. Но предположим, перед нами хороший человек, разве он не заслуживает того, чтобы его назвали философом? Безусловно, ведь философия - это стремление к идеальному добру. Таким образом, хороший царь обязательно и непременно оказывается также философом.

Теперь же посмотрим, что философ является царственным. Явным атрибутом личности царя, безусловно, является способность хорошо управлять народами и городами и быть достойным управлять людьми. Итак, кто мог бы быть более способным главой города или более достойным управлять людьми, чем философ? Ведь от него, если он действительно философ, требуется быть умным, дисциплинированным, благородным, хорошим судьей того, что справедливо и прилично, эффективным в осуществлении своих планов, терпеливым в трудностях. Кроме того, он должен быть смелым, бесстрашным, непоколебимым перед лицом несчастий, и при этом доброжелательным, готовым помочь и гуманным.

Можно ли найти кого-то более подходящего или более способного управлять, чем такой человек? Нельзя. Даже если у него не много подданных, слушающихся его, он поэтому не менее царственный, ведь достаточно руководить своими друзьями или женой и детьми или, в конце концов, только собой.

Когда один из сирийских царей (тогда еще были цари в Сирии, вассалы Рима) приехал к [Музонию], среди многих тем он сказал царю следующее. Не думай, сказал он, что кому-либо пристало заниматься философией больше, чем тебе, если по какой-либо причине, так это потому, что ты царь. Ибо прежде всего царь должен быть способен защитить своих людей и благодетельствовать им, и как защитник и благодетель ты должен знать что для человека хорошо, а что плохо, что помогает, а что вредит, что выгодно, а что невыгодно. Ибо ясно, что те, примыкают ко злу, наносят себе вред, а те, кто примыкают к добру, пользуются покровительством, и те, кто достоин помощи и преимуществ, пользуются благами, а те, кто занимается невыгодным и вредным, терпят наказание.

Врач, который обслуживает немного пациентов, не менее врач, чем тот, кто обслуживает многих, если, конечно, у него есть навык и опыт в исцелении. Так же музыкант, который преподает всего несколько учеников, не менее музыкант, чем тот, кто преподает многим, при условии, что он знает искусство музыки. Так же наездник, который тренирует только одну или две лошади, так же является наездником, как и тот, кто тренирует многих, если он искусен в искусстве верховой езды.

И таким образом, звание царской особы принадлежит тому, у кого всего один или два подданных, так же как и тому, у кого их много, только пусть он обладает навыком и способностью править, чтобы заслужить имя царя. По этой причине мне кажется, что и Сократ также называл философию государственной и царской дисциплиной, потому что тот, кто ее освоил, сразу становится государственным деятелем.

Те, кому завидуют, то и дело меняются: одних вытесняют, другие падают. Счастье – вещь беспокойная: оно само себе не дает ни отдыха, ни срока и на множество ладов тревожит наш ум. Каждого оно заставляет за чем-нибудь гнаться: одних – за властью, других – за роскошью, первых делая спесивыми, вторых – изнеженными, но губя и тех и этих.

Но ведь некоторые хорошо его переносят.

Да, так же, как хмель. Ни за что не позволяй убедить себя, будто счастлив тот, кого многие домогаются: ведь к такому сходятся, словно к озеру, из которого черпают воду и мутят ее.

Неужто ему далось тебя убедить, будто он – человек добра? Человеком добра нельзя стать быстро, как нельзя быстро распознать его.

Знаешь, кого я называю теперь людьми добра? Людей второго разбора! Потому что истинный человек добра рождается, может быть, раз в пятьсот лет, как феникс; впрочем, нет ничего удивительного в том, что великое появляется изредка. Посредственное, рожденное для того, чтобы влиться в толпу, фортуна создает одно за другим, исключительность исключительного удостоверяется его редкостью.

А ему еще далеко до того, чем он себя провозглашает; и знай он, что такое человек добра, он бы не считал себя таким, а может быть и не надеялся бы им стать.

Но он плохо думает о плохих.

Как и сами плохие люди: ведь тяжелей всего порочность карается тем, что противна и самой себе, и своим приверженцам.

Он ненавидит тех, кто внезапно получив большую власть, не властны сдерживать себя.

И он бы делал то же самое, если бы мог. Пороки многих скрыты, потому что немощны, а уверенные в своих силах, они стали бы не менее дерзки, чем те, которых счастье вывело на свет.

У таких лишь нет средств развернуться во всей своей низости. Так ядовитую змею не опасно трогать, пока она скована холодом: не то что в ней нет яда, а просто он заморожен. Многим не хватает только благосклонности судьбы, чтобы равняться и жестокостью, и честолюбием, и жаждой роскоши с самыми худшими. Дай им силы на все, чего они хотят, и ты узнаешь, что хочется им того же.

Мы [стоики] и не всяким государственным делом велим заниматься, и не всегда, и не без конца. А кроме того, мы указали мудрецу государство, достойное его, – весь мир, так что он, удалившись от дел, не оставит государства, а может быть, даже выйдет, покинув свой угол, на широкий простор, и поднимется к небесам, и поймет, как низко стоят кресла в сенате или в суде, на которые он всходил.

Муж добра, если сочтет, что должен действовать по чести, сделает так, несмотря на трудность, сделает, несмотря на убыточность, сделает, несмотря на опасность; и наоборот, ничего постыдного он не сделает. сколько бы оно ни сулило денег, наслаждений, могущества. От честного его ничем не отпугнешь, на постыдное ничем не соблазнишь.

Значит, если он любой ценой будет стремиться к честному, любой ценой избегать постыдного, во всяком деле смотреть лишь на то и на другое, то нет блага, кроме честного, нет зла, кроме постыдного; если одна добродетель не знает ни порчи, ни остановки, ни перемены, то добродетель – единственное благо, и с ней не может случиться ничего такого, от чего бы она перестала быть благом, опасность измениться ей не грозит.

Даже если все дары милостивой фортуны достались одному, они тяжело обременяют владельца и гнетут его, да и раздавить могут. Ни один, кого ты видишь в пурпуре, не счастливее тех, кому разыгрываемая на подмостках драма вручала жезл и царское облаченье; пусть перед глазами народа высоко шествуют они на своих котурнах, – удалившись они тотчас раздуваются и вновь делаются обычного роста.

Любая вещь, пусть в ней нет ничего прекрасного, становится прекрасной вкупе с добродетелью. Мы говорим: спальня светлая; но она же ночью становится темной; день наполняет ее светом, ночь его отнимает. Так и всему, что мы называем “безразличным” и “стоящим посередине”: богатствам, могуществу, красоте, почестям, царской власти, и наоборот – смерти, ссылке, нездоровью, страданиям, и всему, чего мы больше или меньше боимся, дает имя добра или зла злонравие либо добродетель.

Кусок железа сам по себе не горяч и не холоден, но в кузнечной печи он раскаляется, в воде остывает. Смерть становится честной благодаря тому, что честно само по себе: добродетели и душе, презирающей все внешнее.

Александр, царь македонский, принялся изучать геометрию – несчастный! – только с тем, чтобы узнать, как мала земля, чью ничтожную часть он захватил. Несчастным я называю его потому, что он должен был понять ложность своего прозвища, ибо можно ли быть великим на ничтожном пространстве?