Гай Музоний Руф32

От [ученика философии] требуется внимательно слушать то, что ему говорят, и следить за тем, чтобы ненароком не усвоить что-нибудь ошибочное. В отношении того же, что он примет за истину, ему не следует стремиться запомнить множество доказательств этой истины, напротив – только те, которые просты и понятны.

Наконец, какие бы наставления он не принял как истину, он должен следовать им в повседневной жизни. Лишь тогда от философии будет польза, если к правильным наставлениям он добавит сообразное с ним поведение.

Наставнику, если только он хочет быть настоящим философом, не стоит приводить ученикам слишком много наставлений и доказательств. Напротив, ему нужно найти к каждому свой подход, стремиться проникнуть в самый разум слушателя, и использовать только те доводы, которые нельзя легко опровергнуть. Но самое главное, наставляя учеников, он должен показать себя не только как тот, кто произносит правильные слова, но и тот, кто следует им.

Человеку, [в отличие от богов], приходится прилагать усилия, чтобы выяснить то, что не является простым и очевидным само по себе, через то, что таковым является. Возьмем, например, утверждение, что удовольствие не есть благо. На первый взгляд оно не выглядит верным, поскольку мы на самом деле воспринимаем удовольствие как благо. Но если исходить из общепринятой посылки “любое благо подлежит избранию само по себе”, и добавить к ней вторую, настолько же общепринятую, “не все удовольствия подлежат избранию”, мы покажем, что удовольствие не есть благо; то есть мы докажем неизвестное с помощью известного.

Опять же, утверждение, что трудности не есть зло, поначалу не выглядит убедительным, тогда как противоположное, что трудности – зло, выглядит намного убедительнее. Но если начать с известной и общепринятой посылки “следует избегать всякого зла”, и добавить к ней другую очевидную “многие трудности не относятся к категории вещей, которых стоит избегать”, мы сделаем вывод, что трудности – не есть зло.

Как врачебная наука ничего не стоит, если она не способствует исцелению человеческого тела, так и правильное понимание, которым обладает или которому учит философ, бесполезно, если не укрепляет добродетель в человеческой душе.

Причинять несправедливость хуже, чем страдать от нее (чем низменнее, тем хуже), и претерпеть ущерб лучше, чем получить несправедливое преимущество.

Чтобы правильно воспитать ребенка, будь то мальчик или девочка, его нужно приучать переносить трудности, не бояться смерти, не падать духом перед лицом неудач, ребенок должен быть знаком с ситуациями, которые требуют мужества. А мужеством, как мы установили ранее, должны обладать и женщины.

Далее, надо избегать эгоизма, высоко ценить честность и, будучи человеком, стремиться помогать и не желать навредить другим людям – это прекрасное моральное наставление, которое делает справедливыми тех, кто его усвоил.

Когда возник вопрос, стоит ли давать сынам и дочерям одинаковое воспитание, [Музоний Руф] ответил, что те, кто обучает лошадей и собак, не делают различия между обучением особей мужского и женского пола. Собак женского пола также учат охотиться, как и мужского, также нет никакой разницы в обучении кобыл и жеребцов, если нужна хорошая лошадь.

А вот относительно людей считается, что мужчин следует учить и воспитывать иначе, нежели женщин, как будто одни и те же добродетели не нужны обоим, или словно одни и те же добродетели можно приобрести не с помощью одинакового, а с помощью разного воспитания.

Легко убедиться в том, что нет отдельных добродетелей для мужчин и для женщин. В первую очередь, мужчина должен быть разумным, как и должна быть женщина. Иначе какая будет польза от неразумных мужчины или женщины?

Дальше, для обоих в равной степени необходимо жить справедливо, поскольку несправедливый мужчина не может быть хорошим гражданином, а женщина не будет управлять домашним хозяйством хорошо, если она не справедлива; если она несправедлива, она навредит мужу как Эрифила из истории.

Опять, общепринято, что женщине полагается быть целомудренной в браке, также и мужчине – закон одинаково устанавливает наказание как за прелюбодеяние, так и за вовлечение в него.

Обжорство, пьянство и другие пороки избытка, позорящие виновных в них, показывают, что воздержанность крайне важна для любого человека, будь то мужчина или женщина, поскольку единственный способ избежать распущенности – воздержанность, другого нет.

Кто-то может сказать, что мужество подобает только мужчинам. Это не так. Достойная женщина также должна обладать мужеством и быть свободна от трусости, так, чтобы ее не сбивали с пути ни трудности, ни страх. Иначе, как она может быть воздержанной, если угрозой или силой ее можно понудить к чему-то постыдному.

Более того, женщинам необходимо отразить атаку, если они не хотят казаться более трусливыми, чем курицы и другие птицы женского пола, которые сражаются с существами, намного большими, чем они сами, чтобы защитить своих птенцов. Как же тогда, женщинам обойтись без мужества?

То, что женщинам свойственна отвага показал род Амазонок, которые одолели в войнах множество племен. Таким образом, если женщине не достает мужества, то скорее из-за недостатка практики, нежели из-за того, что они не были им наделены от природы.

Все человеческие занятия – это общая обязанность, единая для мужчин и для женщин. Ни одно дело не предназначено только для одних или только для других, но некоторые дела больше подходят мужской природе, другие – женской, и поэтому некоторые называются занятия называются мужскими, а другие женскими.

Однако во всем, что касается добродетели, будет правильным сказать, что они одинаково подходят природе обоих, если мы признаем, что добродетели подобают одной природе не меньше, чем другой.

Я лишь призываю [людей] усвоить из философии добродетель в поведении и благородство характера. Ведь философия есть воспитание благородства характера и ничего больше.

В другой раз возник вопрос о том, что больше помогает в овладении добродетели – практика или теория, где теория учит что есть правильное поведение, а практика представляет собой привычку действовать в соответствии с такой теорией. Согласно Музонию, практика представляется более действенной.

В подтверждение своего мнения он спросил одного из присутствующих: “Возьмем двух врачей. Один умеет прекрасно рассуждать об искусстве врачевания, но никогда не заботился о больных. Второй не умеет так рассуждать, но обладает большим опытом лечения пациентов в соответствии с правильной медицинской теорией. Какого ты выберешь, если заболеешь?”. Он ответил, что выберет опытного врача.

Далее Музоний продолжил: “Хорошо, возьмем, тогда, другой пример. Один человек человек много плавал и управлял многими кораблями, другой плавал очень мало и никогда не управлял. Если тот, который никогда не управлял кораблем умеет виртуозно рассуждать о методах навигации, а второй очень плохо и неубедительно, какого ты выберешь, если тебе потребуется для путешествия кормчий?” Он ответил, что выберет опытного кормчего.

И тут Музоний опять: “Возьмем двух музыкантов. Один знает музыкальную теорию и крайне убедительно рассуждает о ней, но не умеет ни петь, ни играть на арфе или лире. Другой хуже знает теорию, но хорош в игре на арфе и лире, и поет тоже хорошо. Кого из них ты наймешь музыкантом или учителем для ребенка, не знающего музыки?” Человек ответил, что выберет того, кто владеет навыком на практике.

“Хорошо. Если так, – сказал Музоний, – в вопросах умеренности и самообладания не будет ли намного лучше быть умеренным и не терять самообладания во всем что делаешь, чем уметь говорить, что это стоит делать?” Молодой человек здесь тоже согласился, что хорошо говорить о самоконтроле намного менее важно, чем практиковать самоконтроль.

Тогда Музоний, подводя итоги сказанному, спросил: “Как же, тогда, имея ввиду все эти выводы, может быть знание теории чего бы то ни было, лучше, чем умение действовать в соответствии с принципами этой теории, если мы понимаем, что практика дает возможность действовать, но теория позволяет рассуждать об этом? Теория, которая учит как стоит вести себя связана с практикой и по порядку идет первее навыка, поскольку невозможно что-либо делать хорошо без того, чтобы практика была в гармонии с теорией. Тем не менее, что касается эффективности, практика главенствует над теорией, ибо сильнее побуждает людей к действию.”

[Музоний] всегда настойчиво убеждал окружающих применять его учения на практике, используя такие доводы. Добродетель, говорил он, – это не только теоретическое знание, но и практика, точно так же, как медицина или музыка. Таким образом, как врач и музыкант не только должны владеть теоретической стороной своих искусств, но и упражняться в действиях согласно их принципам, так и человек, желающий стать хорошим, должен не только быть хорошо знаком с теоретическими положениями добродетели, но и должен искренне и усердно применять их.

Ведь как может человек тут же стать воздержанным, если он просто знает, что нельзя поддаваться наслаждениям, но мало пробовал противостоять наслаждениям на деле? Как он станет справедливым, если он изучил, что стоит любить равноправие, но никогда на деле не упражнялся избегать эгоизма и жадности? Как мы приобретем мужество, если мы всего лишь выучили, что вещей, которые кажутся ужасным среднему человеку, не стоит бояться, но не имеем никакого опыта в проявлении мужества перед лицом таких вещей? Как мы станем разумными, если мы установили, какие вещи являются благом, а какие злом, но никогда не практиковали презрение в отношении вещей, которые только кажутся благами?

К изучению основ каждой добродетели, нужно добавлять практические упражнения [в применении этой добродетели], если мы действительно надеемся получить какую-то пользу от выученных уроков. Более того, такие практические упражнения для изучающего философию настолько же важнее, чем для изучающего медицину или схожее искусство, насколько философия требует больше усилий, чем любая другая наука.

Дело в том, что люди в других профессиях не испортили себе души заранее и не усвоили противоположное тому, что им следует выучить, но те, кто изучают философию родились и выросли в окружении, наполненном испорченностью и злом, и, таким образом, подходят к [изучению] добродетели в таком состоянии, что им нужно дольше и более тщательно практиковаться.

Все мы, кто принимал участие в философских обсуждениях, слышали и усвоили, что ни боль, ни смерть, ни бедность, ни что-либо иное, свободное от порока, не есть зло. В то же время богатство, жизнь, удовольствие и все что не причастно к добродетели не есть благо.

И все же, несмотря на понимание этого, поскольку этот порок внедрили в нас с самого детства, и из-за порожденных этим пороком дурных привычек, когда возникают трудности, мы считаем что с нами приключилось зло, а когда мы сталкиваемся с удовольствием, мы думаем, что что-то хорошее случилось с нами.

Мы боимся смерти как величайшего несчастья; мы цепляемся за жизнь как за за величайшее благо, и когда мы отдаем деньги мы скорбим как будто нам причинили вред, и радуемся, получая их, как будто нам сделали благо.

Равным образом, и большинство других обстоятельств мы встречаем не в соответствии с правильными принципами, а скорее следуем порочной привычке. Поскольку, повторяю, все это так и есть, упражняющемуся [в добродетели] следует приучать себя не любить удовольствие, не избегать трудностей, не привязываться к жизни, не бояться смерти, и в вопросах материальных вещей и денег не ставить их получение выше расставанию с ними.

Как же тогда и каким образом следует людям практиковаться [в добродетели]? Поскольку человек по своей природе есть не только душа и не только тело, но объединение обоих, практикующемуся следует заботится об обоих и о более ценной части – душе – как и подобает, тщательнее; но также и о другой, если не хочет иметь недостаток в какой-либо части, которая составляет человека.

Очевидно, что тело философа должно быть хорошо готово к физической деятельности, поскольку часто добродетели используют тело как необходимый инструмент в жизненных делах. Что касается упражнений, то один их вид применим к душе, другой и к душе и к телу. Мы используем практику общую для обоих, когда приучаем себя к холоду, жаре, жажде, голоду, плохому питанию, жестким кроватям, избегать наслаждения и проявлять терпение при страданиях.

Такими и подобными вещами тело укрепляется и становится способным терпеть трудности, крепким и готовым к любой задаче; душа то укрепляется поскольку она тренирована в мужестве терпением перед лицом трудностей и в самоконтроле избеганием удовольствий.

Тренировка души состоит в первую очередь в том, чтобы всегда иметь под рукой доказательства того, что кажущиеся блага на самом деле не блага, а вещи, которые кажутся злом, на самом деле не настоящее зло, и в том, чтобы научиться узнавать истинные блага и отличать их от мнимых благ.

Далее, тренировка души состоит из практики не избегать того, что только кажется злом и не стремиться к тому, что только выглядит добром; в отторжении любыми средствами того, что является истинным злом и стремлении любыми средствами к истинным благам.

Разве кто-либо не признает, насколько лучше вместо того, чтобы прилагать усилия к соблазнению чужой жены, прилагать их к контролю своих желаний; вместо страданий ради денег, приучать себя довольствоваться малым; вместо трудностей на пути к известности, потрудиться, чтобы не желать быть известным; вместо того, чтобы искать способы навредить тому, кому завидуешь, думать как никому не завидовать; и вместо того, чтобы прислуживать, как делают льстецы, чтобы заполучить мнимых друзей, претерпеть страдания, чтобы обрести настоящих друзей?

Тут уместно подумать о некоторых животных, которые могут послужить нам примером в перенесении трудностей. Например, перепела и петухи, в отличие от человека не знающие ничего о добродетели и о том, что такое благо и справедливость, и не стремящиеся к ним, тем не менее дерутся друг с другом, и, даже будучи сильно ранены, выносят это и держатся до самой смерти, только бы не уступить другому.

Насколько же нам больше подобает тогда, стоять твердо и терпеть, когда мы знаем, что страдаем ради благой цели, – чтобы помочь друзьям или принести пользу родному городу, защитить наших жен и детей, или, что наиболее важно, стать людьми достойными, справедливыми и сдержанными, такими, которыми нельзя стать без больших трудов.

Чтобы легче и с большим присутствием духа выдержать трудности, которые, как мы предполагаем, нам предстоит претерпеть во имя добродетели и добра, полезно напомнить себе, какие трудности претерпевают люди ради порочных целей.

Так, например, подумаем о том, на что идут ненасытные любовники ради своих порочных желаний, и как много усилий другие тратят ради получения прибыли, и как сильно мучаются в погоне за славой, и учтем, что все эти люди подвергают себя этим невзгодам и трудностям добровольно.

И разве не ужасно, что они терпят такое ради того, что не является благом, в то время как мы ради идеального блага, которое заключается не только в избегании зла, которое калечит нашу жизнь, но и в приобретении добродетели, которая дает все блага, – не готовы вынести любые трудности?

Теперь, поскольку тяготы неизбежны для всех людей, как для тех, кто ищет лучшего, так и тех, кто ищет худшего, нелепо, что те, кто ищут лучшего не стараются больше, чем те, у кого мало надежд на награду за все их тяжкие усилия. Ведь когда мы видим как акробаты без беспокойства выполняют их трудную работу, рискуя своими жизнями, кувыркаются над мечами, стоящими вверх лезвиями, или ходят по веревке на большой высоте, или летят по воздуху словно птицы, когда любая ошибка смертельна, они занимаются этим за мизерное вознаграждение.

Так разве не должно нам переносить трудности ради полного счастья? Ведь не стоит становиться достойным человеком, кроме как для того, чтобы быть счастливым и жить счастливо все оставшееся нам время.

Философия по своей природе наделяет своих приверженцев, может быть, больше, чем что-либо другое, способностью оставаться выше других в спорах, отличать ложное от истины, опровергать одно и подтверждать другое. Во всяком случае, профессиональные ораторы, всякий раз, когда они вступают в дискуссию с философами, приходят в недоумение и выглядят сбитыми с толку, поневоле противоречат сами себе. Но если ораторы, которые живут дебатами, уступают философам в споре, то что должно произойти с другими людьми?

В целом, для хорошего короля крайне важно быть безупречным и совершенным в слове и деле, если, конечно, он хочет быть “живым законом”, как он казался древним, обеспечивая хорошее управление и гармонию, подавляя беззаконие и разногласия, истинным подражателем Зевса и, подобно ему, отцом своего народа.

Но как кто-то мог бы быть таким королем, если бы он не обладал превосходной природой, получил наилучшее возможное образование и обладал всеми добродетелями, которые пристойны человеку? Если, значит, есть какое-либо другое знание, которое направляет природу человека к добродетели и учит его практиковать и общаться с добрыми людьми, его нужно поместить рядом с философией и сравнить с ней, чтобы увидеть, что лучше и более способно сделать хорошего короля – оно или философия. Тогда тот, кто хотел бы стать хорошим королем, был бы мудр, используя лучшее из них.

Если, однако, никакое другое искусство не занимается обучением и передачей добродетели, хотя есть некоторые, которые занимаются исключительно телом человека и тем, что полезно для него, в то время как другие, касающиеся разума, стремятся ко всему другому, кроме как делать его управляемым, то только философия делает это своей целью и занимается тем, как человек может избежать зла и приобрести добродетель.

Если, это верно, что еще могло бы быть более полезным для короля, желающего быть добрым, чем изучение философии? Как лучше или как иначе человек мог бы быть хорошим правителем или вести добродетельную жизнь, не изучая философию? Что касается меня, я уверен, что хороший король непременно и обязательно является философом, а философ – королевской личностью.